Мышление, согласно Фрэнсису Бэкону, «уподобляется неровному зеркалу, которое, примешивая к природе вещей свою природу, отражает вещи в искривленном и обезображенном виде». Склонность. Воздавая должное Бэкону, Фабр д'оливе писал: «внушив неразумное презрение ко всему доставшемуся от древних, требуя доказательства их принципов, смысла их догматов, подчинив все опытному познанию, сокрушил основание науки, лишил ее единства и преобразовал ученое сообщество в кипучую анархию, беспорядочное движение которой породило не одну неистовую бурю. Если бы Бэкон смог оказать на Европу то же самое влияние, что и Конг-Тзее на Китай, то он сумел бы увлечь нашу философию в абсолютный материализм и эмпиризм. К счастью, средство исцеления пришло со стороны самого зла. Недостаток единства лишал всякой силы анархический колосс. Каждый желал иметь основание, но никто им не располагал. Сотни систем, воздвигнутых одна на другой, сталкивались и сокрушались поочередно. Призываемый всеми партиями опыт принял у них разнообразные оттенки, и его противоположные заключения уничтожили самих себя».
В действительности, эмпиризм неопровержим: ведь все, что у нас есть, – это опыт, а за пределами опыта нет ничего. Принимая это положение в силу его совершенной очевидности, не стоит впадать в ошибку сенсуализма – безымянный идол, который все же нашел в качестве своей жертвы и самого Бэкона. Сенсуализм сводит опыт к телесным чувственным данным, забывая о том, что существует не один, но несколько видов опыта. К примеру, мышление так же дано нам в опыте, что отражено в подзаголовке гегелевской «Феноменологии духа»: «Наука об опыте мышления». Опыт может быть мистическим или религиозным, предполагая столкновение с куда более тонкими планами бытия, нежели грубая земная материя. Можно сформулировать эмпирический тезис куда более радикально: не существует многих реальностей, но одна, которую мы можем воспринимать под совершенно разными углами, задействуя различные способы восприятия. Такой подход избегает ошибки позитивизма и идеализма, что особенно актуально для философии науки – области мысли, которая особенно сильно пострадала из-за огромного количества интеллектуальных предрассудков ХХ-го века. Основы этого подхода заложил Пифагор, который был одновременно утонченным философом и самым настоящим натуралистом, у которого мы можем многому научиться.
Пифагорейское мировоззрение соединяет области теологии и естественной науки, восстанавливая между ними мост, обрушившийся с победой секулярного знания. Именно в принципах пифагорейской перспективы лежит недостающий для создания полной картины пазл, что начинают признавать современные нам физики. Так, все большей популярностью пользуется «аргумент от тонкой настройки» или же «пифагорейский аргумент», утверждающий наличие трансцендентного по отношению к физическому миру Ума. Приверженцы этого аргумента обращают внимание на то, что физические константы вселенной настроены с невероятной точностью, при которой любая малейшая случайная погрешность сделала бы возникновение жизни невозможным. Помимо этой специфической заданности, вселенной требуется некая удерживающая эти законы сила, ведь без нее математическая настройка вселенной рассыпалась бы. Постоянство констант требует их поддержки в таком значении, в котором они были изначально настроены. Таким образом, вмещающий в себя план всей вселенной предтварный Ум является еще и Вседержителем.
Заложенные в пифагорейской школе принципы стали путеводной звездой для многих великих ученых, которые произвели настоящие революции в своей области. Античные медики, заложившие основу современной медицины, вышли именно из пифагорейской школы. Римский кардинал Николай Кузанский, заложивший основы представления об относительности любого движения, не нуждающийся в представлении Джордано Бруно, сформулировавший три основных закона движения планет Солнечной системы Иоганн Кеплер, величайший физик всех времен Исаак Ньютон – все они были связаны с пифагорейской традицией.
Главное отличие пифагорейской науки – преодоление предрассудков вульгарного материализма, с одной стороны, и абстрактного идеализма, с другой. Итальянский неопифагореец Энрико Капорали утверждал, что греки в силу своей поэтической натуры испортили учение Пифагора: познакомившись с пифагорейской доктриной через Архита Тарентского, Платон разработал отвлеченную теорию существующих самих по себе идей, что создавало опасность развития из этой философии отвлеченного идеализма, что и произошло в Европе в Новое время. Своеобразным антиподом Платону был Демокрит – философ, работы которого, согласно преданию, сам Платон призывал сжечь. Демокрит предоставил единственно возможную альтернативу платонической линии: атомистический подход, который многими до сих пор понимается превратно. Демокрит утверждал, что атомы являются умопостигаемыми сущностями – элементарными единицами, которые не могут быть зафиксированы эмпирически. Это противоречит популярным в ХХ веке представлениям физикализма о том, что человек, проводя научные эксперименты, может добраться до мельчайших элементов вселенной. Долгое время таким элементом считался атом – химический элемент с определенным электронным зарядом. Собственно, актуальность этого тезиса со временем подтвердилась: когда в лаборатории FirmyLab был получен бозон Хиггса, стало понятно, что так называемые элементарные частицы являются таковыми лишь условно и у нас нет никаких гарантий, что с развитием технологий мы не «откроем» еще меньшие частицы. Материю можно делить бесконечно, и Демокрит предупреждал нас об этом: конечный предел существует в умопостигаемом, а не эмпирическом поле. Ошибка Демокрита была в том, что он полагал, будто бы боги являются, что открывало дверь тем, кто редуцирует подлинно духовные сущности к физическим частям, из которых они могут «состоять». Настоящие пифагорейцы не делали такой ошибки. Мы можем вспомнить слова Модерата: «Монада есть предел (букв: «ограничивающая») количества (perainousa posotēs), к которому сходится [последовательность], если от множества последовательно отнимать по очереди каждый номер; и она характеризуется неподвижностью (monē) и стабильностью (stasis), ибо количество не может регрессировать (anapodizein) дальше, чем монада».
Существует сбивающая с толку точка зрения, что преодолеть концептуальные тупики науки возможно при возврате к Аристотелю. Эта позиция вызывает закономерное недоумение, ведь Аристотель был философом, ценность которого для науки со временем лишь тускнеет. Его философские принципы оказали непреходящее влияние на христианскую теологию, а формальная логика и теория четырех причин сущего стали прочным фундаментом всей последующей философии. Однако, как ученый, Аристотель занимался наблюдением, сбором фактов и классификацией, описывая и систематизируя сотни видов животных в биологии. Эти данные давно устарели, так как относятся к уровню становления и не касаются вечных и неизменных истин. То, что мы называем пифагорейской наукой, не предписывает научной картине какие-то априорные данные. Скорее, она настраивает оптику научного взгляда на мир, исходя из фундаментальных метафизических принципов. Можно сформулировать это следующим образом: Пифагор является мостом между теологией и наукой, тогда как Аристотель скорее похож на подспорье теологических теорий.
Каковы же принципы пифагорейской науки? Важнейший из них гласит, что каждый элемент мира стремится объединиться с другими для достижения высшего единства. Это стремление образует то, что называется мировой гармонией, являющейся определенным порядком, который был задан Творцом. На основании этих принципов Лейбниц вывел свою монадологию. Но что двигает эти элементы? – Их двигает воля. Воля является центральной категорией во многих учениях: от философии древних греков до ницшеанства и восточных религий. Однако именно в пифагорейской традиции она очищается от всех антропоморфных коннотаций, становясь основой космологической теории. В своем фундаментальном изводе воля становится теологической категорией: преп. Максим Исповедник утверждал, что весь мир – это воля, воля к Богу. Габриэль Тард назвал волю единством веры и желания, причем «верят» и «желают» не только люди, но вообще все сущее. Такой анти-антропоцентризм приходится весьма к месту в современной науке, стремящейся проникнуть вглубь мироздания, минуя «человеческие» предрассудки, ведущие к многочисленным ошибкам, о которых писал Бэкон.
Сейчас же пифагорейская наука получает новую жизнь благодаря вышеупомянутому «аргументу от тонкой настройки», популярность которого в физике, математике и астрономии только растет. Познаваемость вселенной и элегантность ее законов продолжают поражать величайшие умы человечества. Красота космоса является наилучшим стимулом, побуждающим к познанию вселенной для тех, кто способен ее воспринять. Эстетическое восхищение – величайшее орудие Бога для раскрытия духовного предназначения человека. Церковь привлекает людей своей величественной архитектурой и традиционным искусством, добродетельные люди являются красивым примером для смотрящих на них. Красота ведет людей к Богу, но не каждый человек способен утончить свое восприятие настолько, чтобы воспринять ее во всей полноте, что бывает необходимо, особенно если мы говорим о тех аспектах окружающего мира, которые на первый взгляд кажутся отталкивающими. На первый взгляд космос холоден и смертоносен: изменяющие структуру ДНК гамма-всплески, ужасающие взрывы сверхновой и испепеляющие квазары, а описывающие эти процессы формулы кажутся бездушными и далекими от наших человеческих стремлений. Христианская традиция объясняет эту часть мира грехопадением: архиепископ Василий (Родзянко) говорит, что большой взрыв – это точка отсчета «падшей» вселенной. Но за всеми этими войнами молекул, разрушительными столкновениями небесных тел скрывается настолько элегантная система законов, что на одной крохотной планете может существовать человек, познающий эти законы своим несовершенным разумом. За видимым хаосом всегда скрывается порядок, за разрушением – гармония. То, что нам кажется хаотичным, является лишь крайне сложным для систематизации порядком, и те, кто способен увидеть этот величественный порядок, поистине проникают в божественный мир верхних вод.
Пифагорейский подход к науке может показаться слишком натуралистичным исходя из того, каким мы его обрисовали, однако мы должны помнить, что мы говорим именно о научном познании. Пифагорейская наука является отличным умственным упражнением, подготовкой к созерцанию духовных истин, посредником между миром экспериментальной науки и возвышенной теологией. В Книге Бытия сказано, что Бог увидел сотворенный мир «весьма хорошим», что подтверждает. Пифагорейская наука воздает славу Творцу, погружаясь в изучение тех законов, которые Он установил. Такая наука становится возносящей мистерией, погружая познающего в тварную эоническую вечность, в которой открываемые законы и пребывают, организуя хаос грубой материи в сложную систему, стремящуюся образовать высшее единство – финальное тождество.
В строгом смысле нельзя сказать, что пифагореизм является определенной философской традицией, которая, видоизменяясь на протяжении интеллектуальной человеческой истории и принимая новые формы, сохранилась до сегодняшнего времени. Учение Пифагора скорее является набором фундаментальных принципов, чем оформленной доктриной, которую можно редуцировать к набору высказываний о мире. В этом и кроется ее главная сила. Эти принципы незыблемы, но они не сужают возможности нашего познания, не стесняют использование новых подходов в науке. Именно поэтому пифагорейский подход к исследованиям актуален как никогда: во времена, когда науку раздирают иллюзии идеализма и слепота материализма. Пифагорейские принципы передавались из поколения в поколение различными сообществами, группами посвященных, объединяющими самых разных людей: от первых пифагорейцев, неоплатоников и Вергилия до Данте, Кеплера и Фабра д'Оливе. И эта преемственность не прервалась до сих пор.
В действительности, эмпиризм неопровержим: ведь все, что у нас есть, – это опыт, а за пределами опыта нет ничего. Принимая это положение в силу его совершенной очевидности, не стоит впадать в ошибку сенсуализма – безымянный идол, который все же нашел в качестве своей жертвы и самого Бэкона. Сенсуализм сводит опыт к телесным чувственным данным, забывая о том, что существует не один, но несколько видов опыта. К примеру, мышление так же дано нам в опыте, что отражено в подзаголовке гегелевской «Феноменологии духа»: «Наука об опыте мышления». Опыт может быть мистическим или религиозным, предполагая столкновение с куда более тонкими планами бытия, нежели грубая земная материя. Можно сформулировать эмпирический тезис куда более радикально: не существует многих реальностей, но одна, которую мы можем воспринимать под совершенно разными углами, задействуя различные способы восприятия. Такой подход избегает ошибки позитивизма и идеализма, что особенно актуально для философии науки – области мысли, которая особенно сильно пострадала из-за огромного количества интеллектуальных предрассудков ХХ-го века. Основы этого подхода заложил Пифагор, который был одновременно утонченным философом и самым настоящим натуралистом, у которого мы можем многому научиться.
Пифагорейское мировоззрение соединяет области теологии и естественной науки, восстанавливая между ними мост, обрушившийся с победой секулярного знания. Именно в принципах пифагорейской перспективы лежит недостающий для создания полной картины пазл, что начинают признавать современные нам физики. Так, все большей популярностью пользуется «аргумент от тонкой настройки» или же «пифагорейский аргумент», утверждающий наличие трансцендентного по отношению к физическому миру Ума. Приверженцы этого аргумента обращают внимание на то, что физические константы вселенной настроены с невероятной точностью, при которой любая малейшая случайная погрешность сделала бы возникновение жизни невозможным. Помимо этой специфической заданности, вселенной требуется некая удерживающая эти законы сила, ведь без нее математическая настройка вселенной рассыпалась бы. Постоянство констант требует их поддержки в таком значении, в котором они были изначально настроены. Таким образом, вмещающий в себя план всей вселенной предтварный Ум является еще и Вседержителем.
Заложенные в пифагорейской школе принципы стали путеводной звездой для многих великих ученых, которые произвели настоящие революции в своей области. Античные медики, заложившие основу современной медицины, вышли именно из пифагорейской школы. Римский кардинал Николай Кузанский, заложивший основы представления об относительности любого движения, не нуждающийся в представлении Джордано Бруно, сформулировавший три основных закона движения планет Солнечной системы Иоганн Кеплер, величайший физик всех времен Исаак Ньютон – все они были связаны с пифагорейской традицией.
Главное отличие пифагорейской науки – преодоление предрассудков вульгарного материализма, с одной стороны, и абстрактного идеализма, с другой. Итальянский неопифагореец Энрико Капорали утверждал, что греки в силу своей поэтической натуры испортили учение Пифагора: познакомившись с пифагорейской доктриной через Архита Тарентского, Платон разработал отвлеченную теорию существующих самих по себе идей, что создавало опасность развития из этой философии отвлеченного идеализма, что и произошло в Европе в Новое время. Своеобразным антиподом Платону был Демокрит – философ, работы которого, согласно преданию, сам Платон призывал сжечь. Демокрит предоставил единственно возможную альтернативу платонической линии: атомистический подход, который многими до сих пор понимается превратно. Демокрит утверждал, что атомы являются умопостигаемыми сущностями – элементарными единицами, которые не могут быть зафиксированы эмпирически. Это противоречит популярным в ХХ веке представлениям физикализма о том, что человек, проводя научные эксперименты, может добраться до мельчайших элементов вселенной. Долгое время таким элементом считался атом – химический элемент с определенным электронным зарядом. Собственно, актуальность этого тезиса со временем подтвердилась: когда в лаборатории FirmyLab был получен бозон Хиггса, стало понятно, что так называемые элементарные частицы являются таковыми лишь условно и у нас нет никаких гарантий, что с развитием технологий мы не «откроем» еще меньшие частицы. Материю можно делить бесконечно, и Демокрит предупреждал нас об этом: конечный предел существует в умопостигаемом, а не эмпирическом поле. Ошибка Демокрита была в том, что он полагал, будто бы боги являются, что открывало дверь тем, кто редуцирует подлинно духовные сущности к физическим частям, из которых они могут «состоять». Настоящие пифагорейцы не делали такой ошибки. Мы можем вспомнить слова Модерата: «Монада есть предел (букв: «ограничивающая») количества (perainousa posotēs), к которому сходится [последовательность], если от множества последовательно отнимать по очереди каждый номер; и она характеризуется неподвижностью (monē) и стабильностью (stasis), ибо количество не может регрессировать (anapodizein) дальше, чем монада».
Существует сбивающая с толку точка зрения, что преодолеть концептуальные тупики науки возможно при возврате к Аристотелю. Эта позиция вызывает закономерное недоумение, ведь Аристотель был философом, ценность которого для науки со временем лишь тускнеет. Его философские принципы оказали непреходящее влияние на христианскую теологию, а формальная логика и теория четырех причин сущего стали прочным фундаментом всей последующей философии. Однако, как ученый, Аристотель занимался наблюдением, сбором фактов и классификацией, описывая и систематизируя сотни видов животных в биологии. Эти данные давно устарели, так как относятся к уровню становления и не касаются вечных и неизменных истин. То, что мы называем пифагорейской наукой, не предписывает научной картине какие-то априорные данные. Скорее, она настраивает оптику научного взгляда на мир, исходя из фундаментальных метафизических принципов. Можно сформулировать это следующим образом: Пифагор является мостом между теологией и наукой, тогда как Аристотель скорее похож на подспорье теологических теорий.
Каковы же принципы пифагорейской науки? Важнейший из них гласит, что каждый элемент мира стремится объединиться с другими для достижения высшего единства. Это стремление образует то, что называется мировой гармонией, являющейся определенным порядком, который был задан Творцом. На основании этих принципов Лейбниц вывел свою монадологию. Но что двигает эти элементы? – Их двигает воля. Воля является центральной категорией во многих учениях: от философии древних греков до ницшеанства и восточных религий. Однако именно в пифагорейской традиции она очищается от всех антропоморфных коннотаций, становясь основой космологической теории. В своем фундаментальном изводе воля становится теологической категорией: преп. Максим Исповедник утверждал, что весь мир – это воля, воля к Богу. Габриэль Тард назвал волю единством веры и желания, причем «верят» и «желают» не только люди, но вообще все сущее. Такой анти-антропоцентризм приходится весьма к месту в современной науке, стремящейся проникнуть вглубь мироздания, минуя «человеческие» предрассудки, ведущие к многочисленным ошибкам, о которых писал Бэкон.
Сейчас же пифагорейская наука получает новую жизнь благодаря вышеупомянутому «аргументу от тонкой настройки», популярность которого в физике, математике и астрономии только растет. Познаваемость вселенной и элегантность ее законов продолжают поражать величайшие умы человечества. Красота космоса является наилучшим стимулом, побуждающим к познанию вселенной для тех, кто способен ее воспринять. Эстетическое восхищение – величайшее орудие Бога для раскрытия духовного предназначения человека. Церковь привлекает людей своей величественной архитектурой и традиционным искусством, добродетельные люди являются красивым примером для смотрящих на них. Красота ведет людей к Богу, но не каждый человек способен утончить свое восприятие настолько, чтобы воспринять ее во всей полноте, что бывает необходимо, особенно если мы говорим о тех аспектах окружающего мира, которые на первый взгляд кажутся отталкивающими. На первый взгляд космос холоден и смертоносен: изменяющие структуру ДНК гамма-всплески, ужасающие взрывы сверхновой и испепеляющие квазары, а описывающие эти процессы формулы кажутся бездушными и далекими от наших человеческих стремлений. Христианская традиция объясняет эту часть мира грехопадением: архиепископ Василий (Родзянко) говорит, что большой взрыв – это точка отсчета «падшей» вселенной. Но за всеми этими войнами молекул, разрушительными столкновениями небесных тел скрывается настолько элегантная система законов, что на одной крохотной планете может существовать человек, познающий эти законы своим несовершенным разумом. За видимым хаосом всегда скрывается порядок, за разрушением – гармония. То, что нам кажется хаотичным, является лишь крайне сложным для систематизации порядком, и те, кто способен увидеть этот величественный порядок, поистине проникают в божественный мир верхних вод.
Пифагорейский подход к науке может показаться слишком натуралистичным исходя из того, каким мы его обрисовали, однако мы должны помнить, что мы говорим именно о научном познании. Пифагорейская наука является отличным умственным упражнением, подготовкой к созерцанию духовных истин, посредником между миром экспериментальной науки и возвышенной теологией. В Книге Бытия сказано, что Бог увидел сотворенный мир «весьма хорошим», что подтверждает. Пифагорейская наука воздает славу Творцу, погружаясь в изучение тех законов, которые Он установил. Такая наука становится возносящей мистерией, погружая познающего в тварную эоническую вечность, в которой открываемые законы и пребывают, организуя хаос грубой материи в сложную систему, стремящуюся образовать высшее единство – финальное тождество.
В строгом смысле нельзя сказать, что пифагореизм является определенной философской традицией, которая, видоизменяясь на протяжении интеллектуальной человеческой истории и принимая новые формы, сохранилась до сегодняшнего времени. Учение Пифагора скорее является набором фундаментальных принципов, чем оформленной доктриной, которую можно редуцировать к набору высказываний о мире. В этом и кроется ее главная сила. Эти принципы незыблемы, но они не сужают возможности нашего познания, не стесняют использование новых подходов в науке. Именно поэтому пифагорейский подход к исследованиям актуален как никогда: во времена, когда науку раздирают иллюзии идеализма и слепота материализма. Пифагорейские принципы передавались из поколения в поколение различными сообществами, группами посвященных, объединяющими самых разных людей: от первых пифагорейцев, неоплатоников и Вергилия до Данте, Кеплера и Фабра д'Оливе. И эта преемственность не прервалась до сих пор.