Предание богословской традиции формируется благодаря святым учителям, заложившим его доктринальный фундамент. И если для западного богословия таким основанием являются монументальные труды Фомы Аквинского, то для восточной теологии это св. Дионисий Ареопагит. При этом сам Аквинат цитирует Дионисия чаще всех остальных, за единственным исключением Августина.

Дионисий особенно почитался в Древлеправославной Церкви. Сохранилось изречение протопопа Аввакума об этом святом: «Сей Диони́сий науче́н ве́ре Христо́ве от Па́вла апо́стола, живы́й во Афи́нех, пре́жде, да́же не прийти́ в ве́ру Христо́ву, хи́трость имы́й исчита́ти бе́ги небе́сныя; егда́ ж ве́рова Христо́ви, вся сия́ вмени́х бы́ти я́ко уме́ты». Действительно, согласно православному преданию, Дионисий слушал проповеди апостола Павла в Афинах. Сей великий созерцатель удостоился невиданной способности к созерцанию божественных вещей (вставить строки Данте), написав несколько трудов, четыре из которых дошли до наших дней. Однако же каждый из этих четырех текстов погружает нас в самые глубины богословской мысли; и перед тем как приступить к их исследованию, давайте остановимся на удивительном житии этого святого. К тому же уже несколько столетий биография Дионисия является предметом споров и многочисленных спекуляций, на наш взгляд, совершенно беспочвенных, рожденных вследствие настоящей болезни, которая поразила современную историческую науку.

Православное житие святого Дионисия описывает его земной путь следующим образом. В конце шестидесятых годов I века святой Дионисий Ареопагит прибыл в Рим, где сподобился последнего общения со святыми первоверховными апостолами Петром и Павлом, содержавшимися под стражей по повелению императора Нерона. После мученической кончины святых апостолов Дионисий вместе с пресвитером Рустиком и диаконом Елевферием принял на себя апостольский подвиг благовестия, проходя с проповедью Христова Евангелия через Италию, Германию, Испанию и Галлию и продолжая дело, начатое апостолом Павлом.

Во время пребывания в Лютеции Галльской, в период гонений на христиан, святой Дионисий и его спутники были схвачены и заключены в темницу. Представ перед правителем Сисинием, они мужественно исповедали веру во Христа. Несмотря на убеждения, угрозы и жестокие мучения, святые не отреклись от Господа. Тогда правитель повелел предать их усечению мечом.
По усекновении честной главы святого Дионисия совершилось дивное знамение: по действию Божественной силы его тело восстало, взяло в руки свою главу и направилось к месту, где пребывала христианская община, пройдя около шести километров до селения, впоследствии получившего название Сен-Дени. Согласно изречению свт. Дмитрия Ростовского: «Отдавши затем свою главу одной благочестивой женщине, по имени Катулле, оно пало на землю… Христиане, взяв тело Дионисия, похоронили его на том самом месте, где была отдана Катулле голова».

Западное предание отождествляет Дионисия Ареопагита со святым III-го века Дионисием Парижским, также обезглавленным, мощи которого хранятся в парижской церкви Сен-Дени – того самого места, которое было разграблено во время так называемой Великой Французской Революции, однако мощи святого остались нетронуты.

Невозможно себе представить богословскую науку без учета наследия Дионисия Ареопагита: различение апофатического и катафатического подходов к богословию, ангельская и священническая иерархия, теология божественных имен – все это тончайшим образом раскрывается в ареопагитском корпусе. Мы не будем подробно останавливаться на разборе его богословских идей, для нас важно отметить их значение для науки в целом. Без Дионисия не было бы возможно ни строгое «научное» богословие, ни защита иконопочитания, ни обоснование исихастской практики. Но самое главное, что Дионисий продемонстрировал тончайшую диалектику теофании, убедительно утвердив трансцендентность Триединого Бога и Его абсолютное превосходство над тварным миром и, при этом, близость Божества ко всему, что мы видим – близость такой степени, что мы не способны ее заметить.

Разбирая имена, которыми мы нарекаем Бога (что в дальнейшем будет названо «божьими атрибутами»), святой Дионисий сформулировал подход к теодицее, то есть к проблеме зла. Афинский епископ, комментируя важнейшее имя Бога – «Добро», неразрывно связывает с ним само бытие. Более того, как утверждает Дионисий, бытие проистекает от Добра. Соответственно, зло не может быть причиной какого-либо сущего: «И если все сущее – из Добра (ибо природа Добра состоит в том, чтобы производить и сохранять, а зла – разрушать и губить), то ничто из сущего не происходит от зла. Получается, у зла нет никакого самостоятельного начала – своего источника, подобного тому, что есть у добра».

Существование в мире зла – наиболее частая причина отхода людей от веры, поэтому решение проблемы теодицеи является важнейшей задачей богословия. Дионисий лишь на первый взгляд предлагает простое решение, а именно, лишение зла какого-либо самостоятельного бытия. На самом деле, его решение этой проблемы оказывается наиболее глубоким и интеллектуально обоснованным, но разглядеть все его достоинство возможно лишь преодолев замкнутость нашего рассудочного мышления, взглянув на него духовными «умными» очами. Те, кто хотел бы основательно разобраться с этим вопросом, могут обратиться к нашей работе «Эпистемические корни теодицеи: гнозис против рационализма».

Давайте вернемся к истории. Нам придется сделать это вынужденно. Дело в том, что в исторической науке с XIX-го века превалирует тенденция разграничивать Дионисия как ученика апостола Павла и автора четырех вышеупомянутых трактатов. В 1895 году немецкие исследователи Кох и Штигльмайер сопоставили труды Дионисия с текстами неоплатоника V века Прокла и продемонстрировали их удивительное сходство. В некоторых местах, например, в рассуждении о зле, и вовсе обнаруживаются как будто бы переписанные из текстов Прокла фрагменты. Отсюда автора ареопагитского корпуса часто стали именовать Псевдо-Дионисием, предположив, что речь идет о каком-то анонимном неоплатонике V-го века. Но не поспешно ли мы принимаем эту точку зрения?

Долгое время скептики полагали, что Моисей являлся мифическим персонажем, а его история попросту была выдумана. Еще один пример – эпиклеза, которая долгое время считалась историками поздней вставкой в литургический канон. Так было до 1900 года, когда исследователь Хаулер не обнаружил текст «‘Αποστολική παράδοσις» святого Ипполита, датируемый началом III-го века, где эпиклеза уже значилась как одна из главных частей литургии. Все те теории, на которых так долго позитивистская история выстраивала свою картину прошлого, оказались подорваны. Все оказалось совершенно по-другому.

Историзм обречен на попадание в такого рода «ловушки». Отказываясь признавать наличие чего-либо, что находится за пределами однозначных улик и эмпирических доказательств, он ставит себя в крайне уязвимое положение, ведь достаточно обнаружить что-либо, что противоречит этой скептической установке, и вся его тщательно выстраиваемая картина рухнет. Кто-то может сказать, что так и должно быть, но наука не может основываться на постоянном скепсисе, так как она все же вынуждена делать позитивные утверждения о мире и остановиться на какой-либо наиболее вероятной гипотезе. И когда такая выдвинутая гипотеза опровергается, это лишний раз напоминает нам о том, что критическая наука никогда в полной мере не предоставит нам желанных ответов. А сколько диссертаций было защищено на основании этих ложных данных до того момента, когда ошибка была обнаружена! Богословская традиция и Православное Предание же говорят о вещах вечных, непреходящих и неизменных, а значит, ориентация на эту традицию куда надежнее.

Но это далеко не главная проблема историзма. Дело в том, что он абсолютно догматичен и, к тому же, самоопровержим. Чтобы в этом убедиться, достаточно задать себе вопрос: является ли сам принцип историчности историчным? – Разумеется, это не так! По аналогии с тем, как мы не можем верифицировать верификационизм, этот влиятельный тезис из области философии науки мы не можем заявить, что установка на историчность обусловлена историческими факторами. Отнюдь, историзм – это методологический императив, который может быть применим в любое время в любом исследовании, так же как и альтернативные научные методы изучения. Становится очевидно, что научные идеи и методология внеисторичны и историзм является лишь одним из возможных подходов, который, разумеется, дает определенный результат на своем уровне, однако он ограничен своими довольно узкими компетенциями. Не будет преувеличением заявить, что это – общепринятая в философии науки позиция. Не существует никакого единого научного метода, равно как и голых фактов, являющихся отпечатками внешней по отношению к нам реальности. (Я люблю приводить в пример Карла Поппера, с которым связан крайне показательный случай. Будучи ярым антиплатоником, Поппер пришел к необходимости признания автономного существования идей в философии науки – ярчайший пример неизбежности платоновских импликаций в подходе к современной науке. Сейчас мы не можем углубляться в эту тему и развивать аргументы в пользу нашей позиции. Те, кого интересует эта тема, могут обратиться к работе «Проблема языка в контексте посткантианской эпистемологии: возвращение к платонизму и ренессанс классической метафизики»). Как писал биолог Хендрикс, факт – это высказывание об опыте в рамках концептуальной схемы. Не существует никаких «голых фактов» вне интерпретационных схем, поэтому разговор должен касаться не только эмпирических данных, но также тех допущений, которые мы принимаем при интерпретации этих фактов и формировании теории.

Кроме того, в истории очень важным фактором является воображение историка. Занимаясь исторической наукой, мы не можем вечно занимать позицию скептика, ведь исследование должно давать какой-то результат, предоставлять нам картину происходящего. Таким образом, история вынуждает нас все же остановиться на какой-либо одной версии и утвердить ее. И вот здесь кроется главное предназначение исторической науки. Позитивистские историки забывают, что их наука призвана рассказывать историю. Историзм предоставляет нам материал, который должен быть помещен в некую концептуальную схему – добытая руда должна пройти обработку, чтобы стать благородным металлом.

На самом деле не так важно, убеждены ли в том, что дошедший до нас «Ареопагитский корпус» написан тем же святым, о котором говорится в православном житии, или же эти тексты были написаны кем-то другим под божественным вдохновением. В любом случае, работы Дионисия представляют из себя настоящее интеллектуальное сокровище, оказавшее непреходящее влияние на богословскую мысль всех христианских церквей. В мире не происходит ничего, что не соответствовало бы Божественному Замыслу и подобно тому, как под покровительством Святого Духа на Вселенских соборах формировалась христианская догматика, так и вхождение доктрины св. Дионисия в богословское предание говорит о боговдохновенности той мудрости, которая содержится в его текстах.

Примечательно, что особым отношением к Дионисию характеризуется древлеправославная дораскольная русская церковь. Дионисий Ареопагит был одним из наиболее почитаемых святых в период до никоновских реформ, случившихся в XVII-ом веке. Не менее интересно, что фигура Дионисия занимает особое место в культуре Меровингов – древних хранителей подлинной христианской веры (после крещения Хлодвига Великого), лишь после свержения которых римская церковь получила возможность отделиться от церкви восточной, исповедовавшей исконное православное учение. После восстания Каролингов, мажордомов-узурпаторов, Дионисий ненадолго отходит на второй план, но возвращается с приходом к власти в IX-м веке Пипина Короткого, правление которого представляло собой своеобразный ренессанс наследия Меровингов. Именно при его дворе обосновался ирландский мистик Иоанн Скотт Эриугена, который перевел тексты Дионисия Ареопагита на латынь.

Труды Дионисия Ареопагита невозможно понять одним лишь рассудком. Они были написаны чутким святым, полагающимся куда больше на духовное зрение, чем на телесные очи. Лишь уподобив ему собственный подход к познанию, в меру наших возможностей, мы сможем обогатиться познанием божественных вещей. Пускай же святой Дионисий станет факелом, освещающим путь нашего интеллектуального странствия!

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!