Отношение к истории довольно неоднозначное практически у всех социальных групп, и чем более они относятся к академической истории, тем сильнее эта неоднозначность проявляется. Кто-то полагает историю важнейшей из наук, не сомневаясь в её точности, а кто-то отрицает валидность любого источника исторических знаний. Нас не очень интересуют эти вопросы, которыми обычно задаются лишь в силу крайне поверхностного погружения в предмет. Мы хотим обратить внимание на самые фундаментальные вопросы истории, связанные с тайной происхождения человека, ведь именно в разрешении подобных предельных проблем и должен заключаться смысл любой науки.
У всех наук дела с такими вопросами обстоят сложно, причём неважно, говорим мы о гуманитарных, социальных или естественных дисциплинах. Наука отказывается признавать релевантным всё, что выходит за рамки материальной сферы мира. То же случилось и с историей, которая стала признавать только материальные источники в качестве достоверных, что, конечно же, в высшей степени абсурдно, ведь материальные предметы неизбежно подвержены разложению и изменению, что делает их использование в качестве источников информации об ушедших эпохах крайне проблемным. Конечно, в определенных условиях они могут рассказать нам что-то об ушедших эпохах с очень большой долей достоверности, но у нас не получится ответить на главные, интересующие нас вопросы.
Библия говорит нам намного больше, не только подробно описывая, как появились отдельные народы, предоставляя детальное генеалогическое древо ветхозаветных пророков, но также открывает нам тайну происхождения человека. Сюжет с сотворением Адама куда изящнее описывает эту историю, нежели дарвиновский эволюционизм, причём изящество это отнюдь не художественное, а интеллектуальное. Представляя собой оформленную доктрину с одной стороны, с другой — креационизм оставляет место для непостижимой для человеческого разума тайны — той последней тайны, обретение которой объединит разрозненные знания в единую истинную картину.
То же касается и иных древних преданий. К примеру, род первых ирландских правителей — божественные Туата де Дананн, а древние правители Европы — меровинги, возводили свой род к троянским королям, потомкам божеств и земных существ. Современная история разводит руками при попытке дать исчерпывающие ответы об истории этих династий, при этом со временем лишь подтверждая изложенную в древних легендах хронологию. Так случилось, например, с иранским текстом «Шахнаме», содержащим хронологию правителей древнего Ирана. Ученые сильно сомневались в правдивости ее содержания, однако все последующие исторические открытия соответствовали написанному в этой книге.
Дело в том, что не существует никаких реальных границ между сферами интеллектуальной деятельности человека. Не следует отделять метафизику от истории — напротив, эти области должны сосуществовать друг с другом, образуя иерархический способ организации. Науки, занятые эмпирическими предметными областями, такие, как история, должны находиться в согласии с фундаментальными истинами, исследование которых лежит вне юрисдикции этих дисциплин. Отказ от такой модели неизбежно приведёт к деградации самих научных дисциплин, которые в конечном итоге упрутся в свои собственные ограничения и не смогут дать ответы на интересующие всех нас вопросы. Так, к сожалению, и случилось: начиная с Нового времени, наука становилась всё более секулярной, что и закрыло для неё возможность открыть тайну происхождения человека и его природы.
Стоит отметить, что за последние сто лет со стороны ряда историков предпринимались попытки преодолеть ведущую в никуда материалистическую установку. Такие великие историки, как Тойнби и Франклин Рудольф Анкерсмит, в ХХ веке предложили иное понимание истории. Они полагали, что история должна стать историей в прямом смысле этого слова, то есть ей нужно создавать нарративы о прошлом, говорить о событиях скорее в литературном, чем в позитивистском ключе. Действительно, наивно полагать, что история обязана воспроизводить события прошлого с той же точностью, с которой они и случались. Как мы знаем, прошлого не существует — можно ли в таком случае требовать реконструировать то, чего нет и на самом деле не было? Такое новое понимание истории, конечно, смотрится куда элегантнее, чем то, что нам предлагают натуралисты и позитивисты, но потенциал истории как науки этим не исчерпывается. Как мы много раз говорили, любая наука должна быть связана со своими метафизическими корнями. Для истории это означает, что ей следует воспринять богатое наследие религиозной или метафизической литературы, включая как Священное Писание, так и древние легенды с народным преданием.
Буквально всё то же самое, что мы сказали о человеческой истории, справедливо для истории языка. Современная лингвистика поступает схожим образом, что и современная история: стоит представителям этой науки столкнуться с вопросом, на который она концептуально не может дать ответа, проблема просто признаётся неразрешимой и нерелевантной. Как минимум, она точно не признаётся легитимной причиной пересмотра своих собственных оснований, на которых строится эта современная наука. Дело в том, что вопрос о происхождении языка очень схож с вопросом о происхождении человека. История языка, или, как её «по-научному» называют, — глоттогенез, может строить только туманные гипотезы о том, как появился язык в качестве сложной самостоятельной системы.
Проблема в том, что такая сложная самореферентная система, как язык, не может в какой-то момент возникнуть из набора звуков. Это известная ошибка эмерджентности, которую так любят совершать современные натуралисты. Согласно теории эмерджентности, нечто целое возникает лишь из своих собственных составных частей, но при этом не редуцируется к набору свойств этих частей. В этом присутствует огромное и сразу же бросающееся в глаза противоречие: как одна только сумма частей может дать нечто большее, чем она сама? — это настоящее чудо, наличие которых отвергается материалистическим мировоззрением, которое, самым парадоксальным образом, основывается на этой теории эмерджентности. Язык не может внезапно возникнуть из примитивных звуков таким нелепым восходящим образом. Он может быть дарован нам только нисходяще, свыше, причём в те древние времена язык обладал куда большим онтологическим значением для человека. Как мы помним из Библии, способность именовать Адамом живых существ даровала над ними власть, и лишь после грехопадения — этой навсегда изменившей мир космологической трагедии — язык деградировал до эпистемической и коммуникативной функции. То же самое можно сказать и о вопросе происхождения человека.
История — это свершение сверхчеловеческого небесного сюжета, в котором уже предзаданы все события как свершившиеся или же представлены как вечно свершающиеся, что в данном случае — одно и то же. Древние мифы и легенды — это способы передать на нашем несовершенном языке этот божественный сюжет, разворачивающийся перед нашими глазами. Только когда мы научимся не пренебрегать древними легендами и сказаниями, мы сможем постичь все тайны, связанные с нашей историей.
У всех наук дела с такими вопросами обстоят сложно, причём неважно, говорим мы о гуманитарных, социальных или естественных дисциплинах. Наука отказывается признавать релевантным всё, что выходит за рамки материальной сферы мира. То же случилось и с историей, которая стала признавать только материальные источники в качестве достоверных, что, конечно же, в высшей степени абсурдно, ведь материальные предметы неизбежно подвержены разложению и изменению, что делает их использование в качестве источников информации об ушедших эпохах крайне проблемным. Конечно, в определенных условиях они могут рассказать нам что-то об ушедших эпохах с очень большой долей достоверности, но у нас не получится ответить на главные, интересующие нас вопросы.
Библия говорит нам намного больше, не только подробно описывая, как появились отдельные народы, предоставляя детальное генеалогическое древо ветхозаветных пророков, но также открывает нам тайну происхождения человека. Сюжет с сотворением Адама куда изящнее описывает эту историю, нежели дарвиновский эволюционизм, причём изящество это отнюдь не художественное, а интеллектуальное. Представляя собой оформленную доктрину с одной стороны, с другой — креационизм оставляет место для непостижимой для человеческого разума тайны — той последней тайны, обретение которой объединит разрозненные знания в единую истинную картину.
То же касается и иных древних преданий. К примеру, род первых ирландских правителей — божественные Туата де Дананн, а древние правители Европы — меровинги, возводили свой род к троянским королям, потомкам божеств и земных существ. Современная история разводит руками при попытке дать исчерпывающие ответы об истории этих династий, при этом со временем лишь подтверждая изложенную в древних легендах хронологию. Так случилось, например, с иранским текстом «Шахнаме», содержащим хронологию правителей древнего Ирана. Ученые сильно сомневались в правдивости ее содержания, однако все последующие исторические открытия соответствовали написанному в этой книге.
Дело в том, что не существует никаких реальных границ между сферами интеллектуальной деятельности человека. Не следует отделять метафизику от истории — напротив, эти области должны сосуществовать друг с другом, образуя иерархический способ организации. Науки, занятые эмпирическими предметными областями, такие, как история, должны находиться в согласии с фундаментальными истинами, исследование которых лежит вне юрисдикции этих дисциплин. Отказ от такой модели неизбежно приведёт к деградации самих научных дисциплин, которые в конечном итоге упрутся в свои собственные ограничения и не смогут дать ответы на интересующие всех нас вопросы. Так, к сожалению, и случилось: начиная с Нового времени, наука становилась всё более секулярной, что и закрыло для неё возможность открыть тайну происхождения человека и его природы.
Стоит отметить, что за последние сто лет со стороны ряда историков предпринимались попытки преодолеть ведущую в никуда материалистическую установку. Такие великие историки, как Тойнби и Франклин Рудольф Анкерсмит, в ХХ веке предложили иное понимание истории. Они полагали, что история должна стать историей в прямом смысле этого слова, то есть ей нужно создавать нарративы о прошлом, говорить о событиях скорее в литературном, чем в позитивистском ключе. Действительно, наивно полагать, что история обязана воспроизводить события прошлого с той же точностью, с которой они и случались. Как мы знаем, прошлого не существует — можно ли в таком случае требовать реконструировать то, чего нет и на самом деле не было? Такое новое понимание истории, конечно, смотрится куда элегантнее, чем то, что нам предлагают натуралисты и позитивисты, но потенциал истории как науки этим не исчерпывается. Как мы много раз говорили, любая наука должна быть связана со своими метафизическими корнями. Для истории это означает, что ей следует воспринять богатое наследие религиозной или метафизической литературы, включая как Священное Писание, так и древние легенды с народным преданием.
Буквально всё то же самое, что мы сказали о человеческой истории, справедливо для истории языка. Современная лингвистика поступает схожим образом, что и современная история: стоит представителям этой науки столкнуться с вопросом, на который она концептуально не может дать ответа, проблема просто признаётся неразрешимой и нерелевантной. Как минимум, она точно не признаётся легитимной причиной пересмотра своих собственных оснований, на которых строится эта современная наука. Дело в том, что вопрос о происхождении языка очень схож с вопросом о происхождении человека. История языка, или, как её «по-научному» называют, — глоттогенез, может строить только туманные гипотезы о том, как появился язык в качестве сложной самостоятельной системы.
Проблема в том, что такая сложная самореферентная система, как язык, не может в какой-то момент возникнуть из набора звуков. Это известная ошибка эмерджентности, которую так любят совершать современные натуралисты. Согласно теории эмерджентности, нечто целое возникает лишь из своих собственных составных частей, но при этом не редуцируется к набору свойств этих частей. В этом присутствует огромное и сразу же бросающееся в глаза противоречие: как одна только сумма частей может дать нечто большее, чем она сама? — это настоящее чудо, наличие которых отвергается материалистическим мировоззрением, которое, самым парадоксальным образом, основывается на этой теории эмерджентности. Язык не может внезапно возникнуть из примитивных звуков таким нелепым восходящим образом. Он может быть дарован нам только нисходяще, свыше, причём в те древние времена язык обладал куда большим онтологическим значением для человека. Как мы помним из Библии, способность именовать Адамом живых существ даровала над ними власть, и лишь после грехопадения — этой навсегда изменившей мир космологической трагедии — язык деградировал до эпистемической и коммуникативной функции. То же самое можно сказать и о вопросе происхождения человека.
История — это свершение сверхчеловеческого небесного сюжета, в котором уже предзаданы все события как свершившиеся или же представлены как вечно свершающиеся, что в данном случае — одно и то же. Древние мифы и легенды — это способы передать на нашем несовершенном языке этот божественный сюжет, разворачивающийся перед нашими глазами. Только когда мы научимся не пренебрегать древними легендами и сказаниями, мы сможем постичь все тайны, связанные с нашей историей.